Все люди в нашей жизни – эпизоды. Пусть прекрасные, пусть долгие, солнечные, пусть мы их иногда хотим пересмотреть, но эпизоды. Эпизод – это не всегда маленькая сцена. Так современные актеры часто спрашивают друг друга: "Сколько у тебя в том сериале эпизодов?". Это значит – в скольких сериях ты появляешься.
Эпизод – это сюжет, законченная история. Серия может содержать несколько эпизодов – и наоборот: эпизод может длиться на протяжении нескольких серий. Но в любом случае – это рано или поздно закончится. Не закончишься только ты: главный герой. Точнее, закончишься вместе с сериалом. И в памяти не останется ничего, кроме беды и любви. Недавно стал пересматривать "Доктора Хауса". Это, конечно, великий сериал. Он совершенно библейский: там течение всего сюжета – про изгнание из рая, про искушения, про иуд, про стояния Иакова в ночи, про богоборчество, про гордыню (главный герой не случайно хромает). Там даже всемирный потоп есть, который в больнице доктор Хаус устроил. Но я, как всегда, обратил внимание на мелочь, на разноцветную ерунду. У почти всех главных героев сериала "Доктора Хауса", кроме чернокожего доктора и доктора Уилсона (чуть не написал "Ватсона"), ярко-голубые глаза. И я даже понимаю почему. Голубой зрачок эффектней смотрится на экране: сам по себе "играет". ...4 сентября 1946 Зощенко и Ахматова были исключены из Союза писателей. И вдруг я подумал: интересно, у этих героев одного долгого сериала, который потом раздвоился на два самостоятельных, один с относительно счастливым концом, другой – с черным, мрачным, какие у них были глаза? Кто из них "эффектнее" бы смотрелся на экране? Выяснилось, что опять победила Ахматова. У нее были удивительные глаза: они как будто меняли цвет. Кто-то говорил, что глаза у нее серые, кто-то утверждал, что зеленые, а третьи – что небесно-голубые. Вот и пойди разберись. У Зощенко же были обычные карие. Даниил Гранин вспоминал: "…узкое смугловатое лицо писателя привлекало какой-то старомодной мужской красотой. Маленький рот с белыми ровными зубами редко складывался в мягкую улыбку. У него были темно-карие задумчивые глаза и маленькие руки". Рассказывают, что, когда Леонид Утесов пришел к нему на квартиру, в доме на Канале Грибоедова, Зощенко сказал ему: – Ты знаешь, твой звонок был первым. Мне теперь никто не звонит. Когда я встречаю знакомых на улице, некоторые из них, проходя мимо меня, разглядывают вывески на Невском так внимательно, будто видят их впервые. А недавно я столкнулся в переулке с писателем, хорошо знакомым, и поздоровался с ним. Автоматически. Тот на мгновение остолбенел, потом стремглав перебежал на другую сторону с криком: "Не погуби! Я не знаю тебя!". Со мной теперь опасно водить знакомство. Кажется, та же Ахматова в свои уже благополучные времена говорила, что мемуары, где воспроизводится полностью прямая речь героя или героини воспоминаний, должны быть уголовно наказуемы. Так ли сказал Зощенко, не так – уже не проверить. Но эпизод шевелящийся. Стоит Зощенко, смотрит через проезжую часть своими карими глазами, как бежит от него его еще недавний знакомый. Вот и раззнакомились. Моя приятельница по одной из интернет-сетей рассказала недавно: "Я вспомнила реальную историю с Зощенко. Она часто вспоминается в мемуарах. По улице бегал мужик с саблей, то ли пьяный, то ли сумасшедший. Все в ужасе разбегались, чтобы не попасть ему под горячую руку. Зощенко же специально подошел. Сказал мужику что-то. Мужик, который уже готов был рубануть, замер с саблей в руке. Тут его и повязали. В "Фаталисте" Лермонтова Вулич тоже идет навстречу казаку с саблей, зарубившему свинью, и спрашивает: "Чего ты, братец, ищешь?" А казак говорит: "Тебя!". И рубит его от затылка до сердца саблей". Как интересно: судьба все время что-то несет в руке. У Тарковского она крадется, как сумасшедший с бритвою. У Булгакова – как убийца с финским ножом А вот у Зощенко – сабля. "Швых", – сказала сабля в Постановлении, и нет капитана, когда-то представленного к ордену Святого Владимира IV степени с мечами и бантом. Кстати, вы помните, какое именно стихотворение, "полное пессимизма", попало на глаза начальнику управления пропаганды и агитации ЦЦ Георгию Александрову и его заместителю Александру Еголину, подготовивших потом докладную записку "О неудовлетворительном состоянии журналов "Звезд" и "Ленинград" от 7 августа 1946 года"? Это стихотворение "Вроде монолога". Я даже удивился: не помню такого стихотворения. А когда открыл, сразу узнал: отлично я его помню. Именно там "действительность представляется мрачной и зловещей". Так вот он – тот осенний пейзаж Которого я так всю жизнь боялась: И небо как пылающая бездна, И звуки города, как с того света Услышанные, чуждые навеки. Как будто все, с чем я внутри себя Всю жизнь боролась, получило жизнь Отдельную и воплотилось в эти Слепые стены, в этот черный сад. …………………………… А в ту минуту за плечом моим Мой бывший дом еще следил за мною Прищуренным, неблагосклонным оком, Тем навсегда мне памятным окном. Пятнадцать лет – пятнадцатью веками Гранитными как будто притворились, Но и сама была я как гранит: Теперь моли, терзайся, называй Морской царевной. Все равно. Не надо… Но надо было мне себя уверить, Что это все случалось много раз, И не со мной одной – с другими тоже И даже хуже. Нет, не хуже – лучше. И голос мой – и это, верно, было Всего страшней – сказал из темноты: "Пятнадцать лет назад ты песней Встречала этот день, ты небеса, И хоры звезд, и хоры вод молила Приветствовать торжественную встречу С тем, от кого сегодня ты ушла… ……………………………. Так вот твоя серебряная свадьба: Зови гостей, красуйся, торжествуй!" Господи. Так это ж всего лишь любовное стихотворение, разбитое сердце, бла-бла-бла, лирический женский эпизод. ...У меня есть подруга, женщина сложной мистической судьбы, похожая на героинь Зощенко и Ахматовой одновременно. То у нее видения какие-то, шорохи, треньканье шпор, бесконечные морские царевны, то самый что ни на есть дух земли, окраины, внутренние коммуналки, зощенковский карий зрачок. Хотя, в сущности, и Ахматова, и Зощенко смотрели в одну и ту же бездну. Как тогда, когда Зощенко шел домой – и вдруг необычайная картина библейского почти наводнения, похожая на одну из галлюцинаций Хауса: "вода выступает изо всех люков и стремительно заливает мостовую. Снова по воде я иду домой... Ужасное зрелище". Так вот, Марианна (а это именно она) рассказала недавно: "Отец моего приятеля, уже работая вольнонаемным в каком-то городке недалеко от одного советского лагеря, возил оттуда в город хлеб, его пекли заключенные, на всю округу. Однажды он встал в колонне машин, ждавших пропуска на КПП, и вдруг увидел, как какая-то женщина, тоже жившая на вольном поселении, видимо, приехавшая сюда к сыну, стояла у проволоки и кричала в толпу зеков (надо сказать, что зеки там были не политические, а так, все по бытовым и уголовным статьям): "Что же ты наделал! Ты отца своей тюрьмой убил, свел в могилу! Как же так? Как же ты посмел? Как же ты мог, мой маленький?" Рассказчик эпизода, сын того водителя, сидевший вместе с ним в кабине еще ребенком, заметил недавно, что невозможно до сих пор забыть, как вся колонна взрослых, изможденных мужиков вдруг опустила головы и сложила плечи. Сразу превратившись в колонну больших наказанных виноватых мальчиков. Почему-то сразу представляется (что это за цветной шовинизм?), что у той кричащей женщины тоже были яркие голубые глаза.
Свежие комментарии