Лето за окном осунулось, постарело, и даже ему самому стало понятно, что скоро осень. "Август - это когда из ведра пахнет кислыми арбузными корками". Это придумал не я, а жаль. Наша жизнь прокисла, - как бы говорят нам покусанные нами же корки, ощериваясь бессильными красными щербатыми деснами. И даже прохожие женщины стареют и толстеют (хотя кажется, кому как не им вечно худеть и молодеть?
).Одна знакомая рассказала, как удивительно красивый юноша затеял многосерийную мужскую неприятную игру: влюбляет в себя женщин. И даже со стороны ей видно, на какой стадии игры находится жертва и соблазнитель. И когда наступит финал.
Каждая избранная сперва неожиданно хорошеет, расцветает, будто вспыхнув (она еще не знает, что она никакая не избранная, а просто очередная), худеет, смеется, а
потом, когда лимит игры исчерпан, постепенно прибавляет по килограмму за каждые два дня, тяжелеет плечами, обнаруживает под платьем небольшой живот, потом у нее постыдно округляются щечки и сама женщина гаснет.
- Вы знаете? У нее даже энергетика в толпе меняется, - рассказывает дальше знакомая (она, кстати, энергетический психотерапевт, ей про энергетику виднее). – Причем меняется настолько, что я даже перестаю их узнавать на улице, принимая сперва за неинтересных тетенек средних лет. Вот сегодня увидела очередное начало конца. В общем, лето за окном осунулось, потолстело, и даже ему самому стало понятно, что скоро осень.
А ведь раньше, как смеялось.
Как будто специально для меня другая моя знакомая, Елизавета Зорина, тоже недавно рассказала:
"В Ринкебю зашла я в марокканское кафе. Передо мной в очереди белокурая женщина, может, шведка.
Она говорит мне, что у меня красивое платье, я отвечаю: "Спасибо". На этом мои познания шведского кончаются".Знание шведского заканчивается, но не вся эта история.
"… Женщина начинает мне показывать пальцем на восточные сладости и смеется. Ну, и я смеюсь. Из вежливости. Тогда она поворачивается ко мне и начинает что-то долго со смехом рассказывать. Что-то очень смешное - я это понимаю, не понимая при этом ни слова. Я поддакиваю, тоже ржу. И как-то неловко обрывать ее длинный монолог, потому что ей очень весело. Тут я уже и сама начинаю хохотать, больше от нелепости ситуации. И это чудесным образом совпадает с финалом ее рассказа, так что когда марокканец выносит ей её заказ, мы обе корчимся от смеха. Утирая слезы, она хлопает меня по плечу, а я ее приобнимаю. И мы прощаемся. Я смеюсь и в окно вижу, что она тоже идет по улице, посмеиваясь. Так я никогда и не узнаю, о чем она мне говорила".
Шведка, видимо, еще не слышала, что рубль упал. У нее крона, небось, нет. Впрочем, что шведке до наших скучных проблем? Что ей до наших дурных предчувствий? Хорошо смеется та шведка, которая смеется последней.
Но погоди, Сольвейг... И до тебя доберутся.
Как внятно в захолустной тишине звучит под осень музыка ухода! Как преломляет малость коньяка на дне стакана падающий косо закатный луч, который золотит страницу, где последняя строка оборвана на знаке переноса… . Так написал Лев Лосев. Красиво.
И про знак переноса, и про оборванную строку.
Жаль, что он ничего не написал про обещанный в сентябре 2018 очередной обвал рубля, судебные дела за перепосты, и ощущение тревоги, с которым ты просыпаешься каждым утром.
Кстати, Сергей Гандлевский сказал по него, Лосева, очень точное: "… Существует таинственная связь между поэзией и жалостью. Набоковский Джон Шейд на вопрос, чтó для него, поэта, слово-пароль, ответил, не задумываясь: "жалость". Есть подозрение, что в поэтическом участии нуждаются, в первую очередь, затрапезные явления — жизнь с приметами ущерба: проходные дворы, пересуды в трамвае, будничная нервотрепка, редкие минуты беспечности".
Что-то минуты беспечности стали совсем редки.
Всех жалко.
Свежие комментарии