…Мы сдали того фраера Войскам НКВД. С тех пор его по тюрьмам Я не встречал нигде.
С тех пор имею, братцы, Одну лишь в жизни цель: Ах, как бы мне добраться В ту самую Марсель. Где девочки танцуют голые, Где дамы в соболях, Лакеи носят вина, А воры носят фрак!..
Этот стих Ахилла Левинтона – некогда осужденного на 25 лет студента Ленинградского института философии, лингвистики и истории – в рейтинге поэзии популярной сегодня в российских тюрьмах, не имеет шансов.
Хит-парад Федеральной службы исполнения наказаний возглавляет Пушкин. За ним идут Есенин, Лермонтов, Высоцкий, Блок, Цветаева, Маяковский и Бродский.
Вот так. "Жемчуга стакан" Левинтона и "Простой советский заключенный" Алешковского – пролетели как фанера над Марселем. Видать, с тех пор, как субкультура дворово-подъездной поэзии угнездилась на радио "Шансон". Но я-то родился и жил двадцать лет на Большой Марьинской и еще застал ее там. Тогда поэзия делилась на ту, что по радио и в школе, и ту, что в кустах сирени про тюрьму, приблатненная девка-романтика.
И вот теперь – везде на первом месте Пушкин. И не зря. Коли присмотреться, то и Александру Сергеичу тюрьма не чужда. Может, в том и исток его популярности?
"Сижу за решеткой в темнице сырой…" – "Узника" кто написал? Кто с Чаадаевым внимал Отчизны призываньям "под гнетом власти роковой"? Кто обещал, что "оковы тяжкие падут, темницы рухнут и свобода…"? Кто ждал "с томленьем упованья минуты вольности святой"? Пушкин. И разве призыв "давай улетим", звучащий в "Узнике", написанном в кишиневской ссылке, не созвучен стремлению в "ту самую Марсель" – метафору веселой воли?
Так что победа Пушкина в чарте ФСИН не удивляет. Как и второе место Есенина.
Кто в 1915-м писал о Владимирской дороге (ныне – Шоссе Энтузиастов):"…Затерялась Русь в Мордве и Чуди, Нипочем ей страх. И идут по той дороге люди, Люди в кандалах. Все они убийцы или воры, Как судил им рок. Полюбил я грустные их взоры С впадинами щек…"?
Есенин. А кто в "Москве кабацкой" в 1925 году от зари до зари читал стихи проституткам и с бандитами жарил спирт? Есенин. И разве не он в "Стране негодяев" устами ее героя Чарина объявляет, что "свора острожная и крестьянство так любят Махно"? И объясняет: Потому им и любы бандиты, Что всосали в себя их гнев.
Ну, а "Письмо матери", в котором "кто-то мне в кабацкой драке саданул под сердце финский нож" издавна пели на все лады по вагонзакам, городам и весям. Ибо тема старушки-мамы – вечна для русской каторги.
Как и лермонтовский призыв: Отворите мне темницу, Дайте мне сиянье дня, Черноглазую девицу, Черногривого коня.
А уж кто-кто, а Лермонтов неплохо знал, про что писал в своем "Узнике". Как-никак, а сидел и под арестом, и видел, как "ходит в тишине ночной безответный часовой", и дважды был в ссылке. А мечтал о воле. Так что и его третье место вполне заслужено.
Ну а Высоцкий… Народный поэт, чей голос еще недавно несся чуть не из каждого пятого окна. Тут легко допустить, что слава всесоюзно любимого вольнолюбца жива, и его тюремный успех понятен. Но – не забудем, как в свое время об актере "Таганки", кино и поэте с гитарой поговаривали – я сам и не раз это слышал – что он, мол, и сам сидел. Оттого и знает хорошо, чего ищет в песне советский человек…
А он – не сидел. И что с того, коли рос он, как и я, на границе двух непростых московских районов – Мещанской слободы и Марьиной рощи? Отсюда и его Колька с Первой Переяславки, и "…вещи – к теще в Марьиной Роще…", и дом на Первой Мещанской в конце… Вырасти там – оно кое-чего стоит. Потому и не удивляют его песни на фене, где Шнырит урка в ширме у майданщика Бродит фраер в тишине ночной Он вынул бумбера, осмотрел бананчика Зыцал по-блатному: "гоп-стоп, штемп легавый, стой!"
Отсюда и песни про того, кто "был душой дурного общества" и его "фамилью-имя-отчество прекрасно знали в КГБ". И про друга, что уезжая в Магадан, где "сплошные лагеря, а в них убийцы", говорит: "не верь молве, их там не больше, чем в Москве…" И слушатель другу верит.
А друг-то явно не из тех, кто объявляет: "я в деле и со мною нож" или "я давно уж к замочку свой гвоздик притер". И известный ныне особый интерес к Высоцкому органов госбезопасности служит особым фоном песням о несправедливой посадке, тюрьме и побеге. Где "арестован добрый парень за три слова". Где "на вторые сутки на след напали суки" и "как падаль по грязи поволокли". Но нет уже сил "на мушках корячиться, словно на колах". Так что волокли-волокли, а мечту о воле не затоптали и не убили.
Казалось бы – на что Высоцкому жаловаться? В тюрьме не сидел. В Париже бывал. С Бродским в Америке разговаривал… Однако ж с юных лет и до конца дней своих он воспринимал советскую систему как одну большую зону – "чужую колею глубокую".
И, ясно, что сторонники железных руки и ежовых рукавиц не любят те его стихи, где звучит вечное пушкинское "и свобода!" А тем, кто ее ждет и хочет, они нравятся. Хотел ее и Александр Блок. Потому и вопрошал: Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться? Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!.. Вольному сердцу на что твоя тьма? Оттого и делился тайным: Вот Он – Христос – в цепях и розах За решeткой моей тюрьмы.
Затем и вошел в созданную в 1917 году Временным правительством чрезвычайную комиссию по расследованию беззаконий царских министров, генералов и прочих высших чиновников. Их держали в Петропавловской крепости, а поэт, как секретарь комиссии, участвовал в допросах, открыл "паноптикум печальный" и вскоре умер. Кстати, через четыре дня после ареста Николая Гумилева – не дожив девятнадцати дней до его казни.
Гумилева в рейтинг не включили, а вот Владимир Маяковский и Иосиф Бродский, что, в отличие от автора "Незнакомки", сидели, в него вошли.
Автор стихов об улице, что "провалилась, как нос сифилитика", и о том, что "ГПУ – это нашей диктатуры кулак сжатый" попал за решетку за экстремизм – подпольную борьбу с властью – агитацию булочников, сапожников и печатников против царизма. Был взят в нелегальной типографии. Ел блокнот. С адресами и в переплете. Сидел в Пресненской и Сущевской части. Вышел на поруки. Через год снова сел – по подозрению в незаконном обороте оружия. Потом готовил успешный побег женщин-каторжан из Новинской тюрьмы. За это сел опять. В Бутырку. В одиночку № 103. Почти на год.
И весь год читал. Вместо книжек по теории и практике революции взялся за Байрона, Толстого, Шекспира, Белого, Блока, Бальмонта. Понравилось. Но классовое чутье подсказало: эти – чужие. Решил писать сам – так же хорошо, но про другое. Но быстро понял: так же про другое нельзя. Отсюда – "Облако в штанах" и весь будущий Маяковский. Его хотели выслать в Туруханск. Но друг отца – помощник начальника тюрьмы "Кресты" – парня выхлопотал. А Бродский в ссылку поехал. Из тех самых "Крестов". В "столыпине". В Архангельск. Советская власть оказалась жестче царской. Выхлопотать у нее поэта не удалось.
В 1964 его отправили в камеру. 18 февраля начали слушание дела. Поэта обвиняли в тунеядстве, писании "ущербных стихов" и их распространении среди молодежи, а также в организации вечеров, где он противопоставлял себя советской действительности. И вот Прошел январь за окнами тюрьмы… а я опять задумчиво бреду с допроса на допрос по коридору в ту дальнюю страну, где больше нет ни января, ни февраля, ни марта.
Ирония истории: Маяковский сел за экстремизм – избыточную гражданскую активность, а Бродский – за социальную пассивность. И стихи. Итог – ссылка в отдаленный Коношский район, где он возит бревна, работает в поле, делает бочки, строит крыши. А после говорит, что это – время особо напряженных размышлений и творчества. И – мечтаний о Западе – то есть том самом Марселе…
Не случайно появление в рейтинге и Марины Цветаевой. Тюрьма и связанные с ней горе и отчаяние были от нее близко – рукой подать. После возвращения из Франции в СССР в 1939, арестовали ее дочь Ариадну и мужа Сергея. В октябре 1941, когда Марины уже не будет в живых, его расстреляют. А Ариадна Сергеевна – одаренная поэтесса и художница – проведет в тюрьме и ссылке пятнадцать лет и выйдет в 1955-м.
Как видим, включенные в рейтинг поэты, так или иначе, а все прошли через неволю. А воспели – волю. Стоит ли удивляться их включению в тюремный хитпарад? И не о них ли спето Юзом Алешковским: "Господа из влиятельных лагерных урок за размах уважали меня"? Думаете, странно вот так – о Пушкине? Да чего ж странного, если и он всю жизнь по царскому велению был заперт в границах империи? И так и не увидел свой Марсель…
Свежие комментарии